Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

Изредка Ермолай бывал у меня по воскресным дням. Я все дедушкой его звала. Петька мой уж подрос. Увидит старика — «Дедуска, дедуска!» — кричит.

Ермолай возьмет его на руки, а я, господи, гляжу на них и плачу.

— Чего, девка, ревешь? — крикнет Ермолай.

А я плачу и смеюсь, смеюсь и плачу…

Наугощаю старика, отдохнет он. И уйдет в деревню. Звала его жить к себе — не пожелал.

— Я, — говорит, — как дуб столетний: покуда стоит он на месте своем — и жив, а попробуй пересадить его, мигом засохнет…

Замечательный был старик. Умер он уже после войны. Похоронила его, оградку поставила железную…

Ну вот. Шло время. Стало донимать меня одиночество. Решилась принять в дом человека. Молода ведь была… Работал он в торге экспедитором. Высоченный такой и без одной руки. Николаем Петровичем звали. Ему уж за сорок было. Семья в Брянске погибла в войну. Сердечный, добрый был. К Петьке хорошо относился. Но пил, гулял он. Возвращается, бывало, вечером с работы хмельным. Посередь дороги шагает. Карманы пряниками, конфетами набиты. Ребятишки за ним ватагой:

— Дяденька, дай пряничка!

Он все раздавал им. Понятно, гости у нас часто допоздна гуляли. А Николай Петрович знай кричал:

— Гуляй, ребята! Семь бед — один ответ!

Года полтора погуляли ребята, потом всех их в тюрьму посадили…

Потом тетка из Ниновки пришла ко мне. После войны худо в деревне жили. А тетка одинока, стара уж стала.

— Любонька, — говорит, — примешь меня?

— Да оставайся, — говорю. — Вот и хорошо, тетя Вера, будем вместе жить!

И тем же летом я на работу устроилась. Встретила Маньку Захарову, которая до войны травилась от любви. Она теперь в торге продавцом работала.

— Здравствуй, — говорит, — Любка! Что, все болтаешься? Одна сейчас или нет?

— Одна, — говорю, — Марусенька. Скучно.

— А иди, — говорит, — к нам в торг работать. Деньги считать можешь, баба ты проворная. Сейчас четыре новые точки открывают, пиво надо продавать. До холодов поработаешь в ларьке, а там видно будет.

И пошла на работу. Пиво продавала. После за прилавком работала в продуктовом магазине. Покуда Петя не вошел в понятие, пыталась несколько раз мужика в доме заиметь. Но не повезло в этом: все попадались такие, которым абы выпить да переспать. И больше ничего им не надо. А подрос Петя, тут уж угомонилась я. Вот и живу одна. После армии Петя поступил в электрический техникум в Харькове. Скоро кончит учебу, сюда приедет жить и работать. Жду его. А пока, чтоб не так скучно было, девок пустила на квартиру, они в нашем педучилище учатся. Стираю им, готовлю.

— Вы надолго у меня остановились?

— Месяц проживу, — сказал я.

— Живите… Поздно уже… Девки до сентября не приедут, живите здесь.

Хозяйка поднялась из-за стола.

— Пойду спать, — сказала она, — закуску не буду убирать, может, кушать захотите. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи…

1963

Записки старого солдата

Родители мои из дворовых крестьян… Родом из деревни Гурьевка Курской губернии. Земля там принадлежала помещику Коху, который жил в Петербурге, а в деревню приезжал только летом, подышать воздухом. Крестьяне же арендовали землю у помещика.

Он был страшно богат, этот Кох. Имел пятнадцать тысяч десятин в Екатеринославской губернии, столько же в Саратовской; гурьевские земли отошли к нему как приданое жены его, княгини Миссорож. Я помню, что на воротах помещичьего двора была написана эта фамилия крупными деревянными буквами. Княгиня содержала свой театр. Желая иметь при нем не только русских, но и украинцев, она переселила из Гурьевки часть семей в Екатеринославскую губернию, а оттуда привезла столько же семей украинских. Вот почему полдеревни балакали по-украински, а полдеревни говорили по-русски.

У моих родителей было девять душ детей. Двое померли от болезней. Один утонул в реке. А еще одного загрызли борзые собаки.

Отец мой был настоящим столяром. Но он был чрезмерно доверчив. Бывало, что сделает кому, а ему не заплатят. Даст попользоваться инструментом, а ему не вернут. Матушка скажет: «Раз не платят — не делай им ничего. Не вертают инструмент — не давай. Весь ты в батьку своего!»

Деда я не помню. По рассказам знаю, что он был тоже отличным столяром и очень доверчивым человеком. Дед немного картавил, наверное потому нас и прозвали Картавиными.

Мысли моих родителей работали в одном направлении — как бы прокормить семью. А еда наша была такая: картошка, хлеб да тюря — посоленная вода, а в ней куски хлеба и ложка-две растительного масла. Имелось у нас штук десять кур. К пасхе соберет матушка яичек — ну, тут и сварит нам штуки по три. А летом яйца продавали.

— Эти нужно продать, — говорила матушка, указывая на яйца в лукошке, висевшем в сенях на гвозде, — купим сахару, спичек, керосину. А если съедим яйца, то купить не на что будет.

К осени жили сытней. Появлялись всякие овощи. Потом на меже в огороде поспеет кукуруза. Как напарит матушка початков в чугуне, вот и хорошая, сытная еда.

Всегда ели мы всей семьей разом. У детей были свои постоянные места за столом. Было нас много, разглядывать по сторонам некогда. Иначе голодным останешься либо ложкой по лбу получишь. Это не так, как в семье, где детей один-два. И особенно как нынче: все с ними возятся, говорят, аппетиту у них нет. А у нас всегда был аппетит…

Хата наша была крыта соломой, по окна сидела в земле. В хате, особенно зимой, темно было. Когда выбежишь на улицу, сразу же ослепнешь от света. Ну а минуту-другую спустя уже ничего, все видишь.

На барском дворе имелась многочисленная свора борзых гончих собак. Много было разных случаев, связанных с этими собаками.

Один из них закончился трагически для моего младшего брата Васи — загрызли его борзые. И никто за смерть Васи не ответил. Управляющий сказал:

— Давно было запрещено ходить через экономию, а раз пошли, то вот и получилось плохо…

И все промолчали. Ибо были темными, забитыми людьми.

Во время уборки урожая отец и матушка всех нас забирали с собой. Для маленького матушка нажует картошки, завяжет ее в тряпку, сунет ему в рот. Люльку подвесит к поднятым оглоблям, и он там лежит, сосет соску. Остальные дети таскают снопы, как муравьи. А подходит обед, матушка готовит тюрю, раздает ложки. И нате, ешьте. Обижаться не на кого, нужда